Цитаты Мария Семенова

Он со всех ног примчался в конюшню и поседлал лошадку трясущимися руками. Дядя Харгелл отдаст ему письмо от Эрезы, он сразу прочитает его… и будет читать снова и снова целую зиму, всякий раз вычитывая нечто новое, сразу не понятое, не замеченное… Уздечка, кусок пушистого упругого меха на спину, пёстрый войлок, седло!.. Вот так всегда – ждёшь, ждёшь, ждёшь. И вдруг то, чего ждал, наступает стремительно и внезапно, и оказывается, что ты его почти прозевал, и надо поспешать бегом, чтобы не опоздать совсем безнадёжно!

Повернул голову, увидел седого величественного мужчину с серебряным обручем в волосах.
«Отец, я ещё не встал перед вельможами и не объявил знаки, – виновато обратился к нему Светел. – Зато я лыжи верстать научился. И на гуслях играть. И…»
«Значит, я в правильную сторону тебя отослал, – сказал человек. Непонятно как, но Светел оказался у него на руках. – Царские знаки – не самое важное, мой сын. Даже Огненный Трон не так важен. Надо, чтобы снова солнце светило. Ты должен понять, за что на самом деле стоит сражаться!»

– Значит, тут жить будем, – сказал Сквара.
Похлопал по занозистым доскам, улыбнулся.
– Весело тебе?.. – хмуро спросил Лыкаш.
Без кудрей у него мёрзла голова, топчан казался ненадёжным, а будущее – вовсе безрадостным.
– Не, – сказал Сквара. – Чтоб весело, так не очень. А больше толку нос вешать?

Рог Тапиолы больше не слышен был у дверей этой сытой избы, здесь перестали быть корелами, давно потеряли отцовскую охотничью тропу, а новую проложить поленились, зато выучились, уходя из дому, запирать дверь пудовыми замком… Вот такие-то и крошат хлеб на срубе колодезя, отчего потом в колодезь падают мыши. И оттого этому дому, с виду крепкому, не простоять долго на земле.

Наверное, у старого сакса лежали одинаковые шрамы на сердце и на лице. Теперь их можно было тихонько погладить. Он не лгал, он, конечно, давно простил девку, шарахнувшуюся от его слепого лица. Но что бы он ни говорил, я знала истину: она его не любила. Замуж хотела. За мужа. Как все. Не был Хаген для неё тем единственным, кого ради не жалко пойти босой ногой по огню, а уж поводырём сделаться — праздник желанный… Оттого и не подбежала к ослепшему, не захотела губить красы за калекой.

Тяжкая цепь, ошейник тугой,
Кости гремят во тьме под ногой.Дверь на замке – не выскочит мышка.
Тут нам и крышка! В узком оконце меркнет заря.
Кончена жизнь – неужто зазря?
Что замолчал? Несладко, братишка?
Вот она, крышка! Тем, кто с колен подняться посмел,Голод и боль назначат в удел.
Вечно на дерзких валятся шишки.
Сцапали – крышка! Холод и страх не пустим в сердца.Братья за братьев, сын за отца!
Выглянет солнце, щёлкнет задвижка,
Сдвинется крышка! Выпита чаша жизни до дна.Время платить, известна цена.
Смерти упряжка мчится вприпрыжку…
Будет вам крышка!

Бусый хорошо помнил день, когда Лакомка и лесные белки дали ему понять, что в роду Белок он был чужим. Хорошо, Ульгеш его в лесу отыскал, обратно привёл. Ка-ак ему Осока по шее дала!.. Тяжёлая рука у неё, иному парню на зависть. И ведь на душе сразу легче стало. Кто совсем не нужен, того по шее не бьют.

Волкодав не стал вытаскивать поясной нож, просто потому, что в его роду не держали обычая даже за самые поносные речи платить сразу клинком. Слова — почти всякие — можно и отозвать. А вот разящего лезвия с полдороги не отзовёшь.

– А тебе говорили, парень, что у тебя голос крылатый?Братья даже остановились.
– Это как?.. – подозрительно спросил Сквара.
– А так, что кругом сорок человек будут петь, а тебя всё равно будет слышно.

Шо-ситайнцы дают своим волкодавам исполненные смысла, звучные и грозные имена: Огонь-В-Ночи, Первенец, Золотой Барс. Спросите любого кочевника и он вам подтвердит, что на его родном языке эти имена легко произносятся и очень красиво звучат. Скорее всего ваш собеседник даже не очень поймет, о чем вы спрашиваете и чем вообще вызвано затруднение. Имена как имена, скажет он, почти такие же, как у людей!Беда только, не всякий чужеземец сумеет с первого раза правильно выговорить «Мхрглан» или «Чкврнито». И еще голосом сыграть, где положено и как положено.

Меня не называли ни лентяем, ни неумехой, я обещал стать неплохим хлебопёком, но не вдохновенным мастером, как мои предки, а всего лишь тенью в череде пекарей Даари. В нашем промысле мне был отмерен предел, и я понимал, что всю жизнь буду биться об этот предел. Словно курица, вздумавшая летать. А в жреческом деле я не чувствовал над собой непреодолимого свода. Я хотел летать, как они…